Пыльный асфальт Нью-Йорка остался позади, в зеркале заднего вида. Грейс и Джексон не планировали маршрут, они просто ехали на запад, пока не закончатся дороги. Их старый пикап, набитый чемоданами с книгами и одеждой, наконец остановился у подножия Монтаны. Здесь воздух был другим — резким, сосновым, наполняющим лёгкие до самого дна. Они купили небольшой домик у озера. Казалось, это и есть та самая свобода, о которой они так долго шептались по ночам в своей тесной бруклинской квартире.
Первые месяцы были сотканы из тишины. Тишины, которая не давила, а обволакивала. Джексон рубил дрова, Грейс сажала у дома цветы, названия которых не знала. Вечерами они сидели на крыльце, пили горячий чай и слушали, как ветер играет в кронах высоких елей. Их мир сузился до размеров долины, до тепла печки, до прикосновений в темноте. Любовь в изоляции расцветает быстро и ярко, как полевой мак. Но без чужих глаз она иногда меняет форму.
Незаметно забота стала контролем. «Ты не наденешь это, здесь же холодно», — говорил Джексон, выбирая для Грейс свитер потолще. «Не ходи так далеко одна, медведи», — его голос звучал как забота, но в глазах читалась тревога. Грейс в ответ старалась предугадать каждое его желание, каждую мысль. Она отменила подписку на журналы из города, потому что он как-то сказал, что они портят её вкус. Их диалоги, когда-то лёгкие и полные шуток, теперь напоминали тщательно отрепетированные сцены. Каждое слово взвешивалось, каждое движение оценивалось.
Озеро у дома, сначала казавшееся зеркальным, стало похоже на глаз, наблюдающий за ними. Горы, бывшие символом покоя, теперь нависали молчаливыми стражами, отрезая путь к внешнему миру. Рай, построенный на доверии, начал трещать по швам. Нежные объятия порой сжимались слишком сильно, оставляя синяки, которые они оба старались не замечать. Страстные споры о будущем превратились в монотонные обвинения, произносимые шёпотом, чтобы не нарушить гнетущую тишину леса.
Они больше не бежали *от* чего-то. Они бежали *друг от друга*, но в пределах четырёх стен своего деревянного убежища. Любовь и одержимость сплелись в тугой, неразрывный узел. То, что начиналось как романтический побег, стало заточением вдвоём. Где-то за хребтом шумела прежняя жизнь, а в их долине царил только шелест хвои да отголоски собственных страхов, ставших единственными собеседниками в их личном, очень красивом кошмаре.
